Что такое зависть?..

Клайв Льюис. Хроники Нарнии.

Спаситель – лев от колена Иудина.

Христос, когда еще мы были немощны, в определенное время умер за нечестивых. Ибо едва ли кто умрет за праведника; разве за благодетеля, может, кто и дерзнёт умереть. Но Бог Свою любовь к нам доказывает тем, что Христос умер за нас, когда мы были еще грешниками. Посему тем более ныне, будучи оправданы Кровию Его, спасемся Им от гнева. Ибо если, будучи врагами, мы примирились с Богом смертью Сына Его, то тем более, примирившись, спасемся жизнью Его. (Апостол Павел)

СПАСИТЕЛЬ

«Дорогая моя Сара, – пишет Льюис своей крестной дочери, – очень жаль, но похоже, я не смогу быть в субботу на твоей конфирмации. Большинство людей в субботу свободны, но у меня тут на руках больная старушка, и по выходным нет ни минуты времени, я пытаюсь изображать сиделку, истопника, дворецкого, уборщицу, пёсью няньку и секретаря одновременно. Я надеялся выбраться, однако старушке много хуже обычного, а все остальные не в духе. Придется «лечь на амбразуру».

Под «всеми остальными», тут, главным образом, подразумевался седой, очень медлительный и величавый барбос по кличке Брюс и две его приятельницы-кошки, младшая из которых имела прозвище Пушкин. А «Больной старушкой» была миссис Дженни Кинг Мур. Джек сошелся с кадетом Муром в «учебке», где они делили комнату на двоих и перед самой отправкой на фронт заключили меж собой прекрасный договор – тот, кто выживет в этой войне, позаботится об обеих семьях. Льюис вернулся в 1919 году один и выполнил свой обет. Связанный узами самой нежной дружбы, он жил с матерью погибшего товарища под одной крышей тридцать лет, до тех пор, пока в апреле 49-го миссис Мур не положили в больницу, где Джек продолжал за ней ухаживать каждый день. Первое причастие крестницы застало его как раз перед госпитализацией приёмной мамы, когда он заканчивал сочинять сказку, о которой мечтал всю жизнь.

Дуглас Грешем: Лет с шестнадцати его преследовал один образ, который не выходил у него из головы: Фавн под зонтиком идёт по заснеженному лесу с пакетами в руках. Он всё время хотел написать об этом историю. И вот, в конце концов, когда ему исполнилось пятьдесят, он к ней приступил, во многом благодаря беседам с Толкиеном. Они с Джеком считали, что никто упорно не желает писать те детские книги, которые они хотели бы читать, и которые хотели бы видеть сами дети, а раз так, надо пробовать сочинять самим. Толкиен создал «Хоббита» и «Властелина колец», а Джек – «Льва, Колдунью и платяной шкаф».

Они собирались у Льюиса или в гостиной колледжа Марии Магдалины, а чаще – в кабачке, курили трубки, весело поглощали пиво, и читали друг другу свежие отрывки своих опусов. «Джек обожал слушать, – пишет Толкиен, – превосходно запоминал и обладал талантом критики экспромтом. Он был очень впечатлительным человеком, и эта его черта ещё усиливалась за счет исключительного великодушия и умения дружить. Если бы не его интерес, я бы в жизни не довел до конца «Властелина Колец». И Льюис, сначала не очень хорошо представлявший, о чем будет его сказка, тоже, возможно, не справился бы без ворчания своего друга-профессора.

Дуглас Грешем: Джек всегда писал такой ручкой, которую Вы опускаете в чернильницу, выводите три-четыре-пять слов, и останавливаетесь, чтобы снова обмокнуть перо. Во время этой остановки появляется шанс ещё раз подумать над тем, что только что было написано, и над тем, что Вы собираетесь написать. Его рукописи полны исправлений, и каждое слово в них, каждая фраза, мысль, тщательно выверены. И при таком труде, «Хроники Нарнии» так и не появились бы на свет, если б в то время Льюису не стали снится львы, и особенно один огромный Лев, Аслан, чьё имя он взял у льва из «Тысячи и одной ночи». Как только в книгу вошел он, всё стало на свои места.

Итак, Вторая мировая война. Четверых ребят, братьев и сестер Певенси, вывезли из Лондона, подальше от налетов, и отправили к холостяку-профессору, который жил в самом центре Англии, в очень большом доме. И в одной из его комнат, где «ничего больше не было, кроме высохшей синей мухи на подоконнике», стоял большой платяной шкаф.

«В 1905 году, – пишет Льюис, – когда мне исполнилось семь лет, произошла первая великая перемена в моей жизни: мы переехали в Новый Дом, который превратился в одного из персонажей моей истории. Я воспитан его бесконечными коридорами, пустыми, залитыми солнцем комнатами, чердачной тишиной и исследованными в одиночестве кладовыми, отдаленным ворчанием кранов, труб и ветром, гудящим под крышей. Я всегда мог обрести уединение в доме или в саду. К тому времени я уже научился читать и писать, и мне было, чем заняться.

Мы с братом унаследовали от отца физический изъян: у всех нас большой палец состоит только из одного сустава. Нижний (тот, что ближе к ладони) вроде бы есть, но это фикция, согнуть его мы не можем. Я хорошо управлялся с ручкой и карандашом и до сих пор не хуже других повязываю галстук, но с запонкой мне не сладить, не по руке мне и отвертка, ружье или клюшка. Я мечтал создавать вещи, корабли, машины, дома. Я перепортил все ножницы в доме, извел картон и в слезах признал свое поражение. Оставалось одно – сочинять истории.

Произведение брата (он был тремя годами старше, но никогда не вел себя как «большой») называлось «Юный раджа». Так он присвоил себе Индию, а моим уделом стала сказочная Страна Зверюшек».

Совершенно очевидно, что в шесть, семь, восемь лет, я жил исключительно воображением. Я часто представлял себя этаким молодцом и хватом, но страна зверей – совсем Другое дело. В этом смысле ее нельзя назвать фантазией хотя бы потому, что я в ней не жил, я ее создал. Тот, кто знает, поймет разницу: в мечтах я превращался в хлыща; рисуя карту и сочиняя хронику, я становился писателем.

Клайв Стейплс Льюис, «Настигнут Радостью»

В сказочный мир Джека (ему почему-то не нравилось имя Клайв) ведут разные пути. Волшебной дверью оказывается и платяной шкаф, через который Люси, как самое нежное и чистое существо, первой попадает в Нарнию, знакомится с фавном и узнает, какая это была удивительная страна веры и радости. До тех пор, пока ее не захватила злая ведьма Джадис.

Дуглас Грешем: Во времена, когда Джек писал свои книги, научные фантасты, собственно, они и сегодня так делают, рассказывали истории о полётах в космос, о битвах со злыми пришельцами, которые собираются уничтожить нас, и тому подобное. А когда мы попадаем на планету Льюиса, мы оказываемся чудовищными монстрами, которые убивают и разрушают… А они настоящие творения, которые нужно беречь; у которых нужно учиться. Он всё переворачивает вверх ногами. И я думаю, мы должны обратить на это серьёзное внимание.

Когда Джеку исполнилось десять, от рака умела его мама. «Ушло надежное счастье, исчезли покой и лад». Через три года, как он говорит, «случилось важнейшее событие моей духовной жизни: я перестал быть христианином. Я усвоил определённый взгляд на этот мир и считал его, в сущности, ничтожным, плохо налаженным». Ушла Радость, и нужен был долгий путь, чтобы снова ее найти.

Часто в детстве меня изводили страшные сны. Я был специалистом по гигантским насекомым, за ними шли приведения. А вот, если бы мне предложили сделку – избавиться от ночных кошмаров, но так никогда и не увидеть волшебной страны? Выиграл бы я? Для меня это серьёзный вопрос. То, что я пережил, было ужасно. И все же такая цена слишком высока (Клайв Стейплс Льюис).

«Я попал на передовую в свой девятнадцатый день рождения, – пишет Джек, – о том, как я «взял в плен» шестьдесят человек, то есть к величайшему своему облегчению увидел, что внезапно появившаяся передо мной толпа одетых в серую форму мужчин поднимает вверх руки, если и стоит говорить, то ради шутки. И незачем читателю знать подробности того, как английский снаряд обеспечил мне отпуск, и прекрасная сестра N из военного госпиталя навеки воплотила мое представление об Артемиде. Только два впечатления важно упомянуть.

Во-первых, тот миг, сразу после ранения, когда я перестал дышать (или мне так показалось) и подумал, что это смерть. Я не испытывал ни страха, ни отваги и не видел для них причин; в моем мозгу звучала лишь сухая и четкая мысль: «Вот человек умирает». Она даже не интересовала меня, но именно из-за этого то разграничение, которое Кант проводит между феноменальным и ноуменальным Я, не показалось мне абстракцией, когда я набрел на него несколькими годами позже». Во-вторых, в лазарете Льюис познакомился с философскими трудами Бергсона, который научил его понимать Гёте, восхищаться полотнами Тициана, музыкой Бетховена и псалмами Давида. И впервые прочитал Честертона: «До сих пор недоумеваю, как это он сразу покорил меня. Если уж я хотел оставаться атеистом, надо было выбирать себе чтение поосторожнее. Атеист должен держать ухо востро».

Я видел долго лежавшие трупы и только что убитых и вновь чувствовал то, что испытал в детстве, глядя на мертвое лицо мамы. Я научился жалеть и уважать простых людей. Но сама война – холод и ужас, вонь и распластанные снарядом люди, обрубки, все еще шевелившиеся, словно раздавленный червяк, сидящие и стоящие трупы, грязная голая земля, ботинки, которые носили и днем и ночью, пока они не прирастали к ноге, – словно померкла в моей памяти. Это слишком чуждо всему жизненному опыту – иногда мне кажется, что там был кто-то другой.

И тут – полный юмора и радости сэр Гилберт: «Я подпадал под обаяние его доброты, – пишет Льюис, – как человек может поддаться чарам женщины, на которой он и не думает жениться. Впервые христианский взгляд на историю показался мне разумным и последовательным». Настоящая, главная война идёт между Добром и Злом.

Дуглас Грешем: Я думаю, Джек осознал, довольно рано, что порок – то, на самом деле, исковерканная добродетель. Дьявол не может творить, он может только портить то, что Бог сотворил. Во второй «Хронике», «Принце Каспиане», мы видим, что происходит с народом тельмаринцев, после того, как они отказались от таких великих вещей, как вера, надежда, любовь. Они попадают под власть жестокого, бесчеловечного короля, убийцы. Это мир, в котором царит тьма и уныние. Здесь нет радости. Но я думаю, Джек пытается научить нас здесь тому, что мы никогда не должны сдаваться. Никогда не сдаваться и никогда не отдавать себя во власть пораженческим настроениям. В мире есть настоящий, Единственный Правитель, и мы должны обратиться к Нему, если хотим победить.

Добрый бобр (чем-то похожий на Честертона), поманив детей поближе, так, что его усы буквально касались их лиц, прошептал еле слышно: «Говорят, Аслан на пути к нам». «И тут случилась странная вещь. Ребята столько же знали об Аслане, сколько вы, но как только бобр произнес эту фразу, каждого из них охватило особенное чувство».

Быть может, с вами бывало такое во сне: кто-то произносит слова, которые вам непонятны, но вы чувствуете, что в словах заключен огромный смысл, вы помните этот сон всю жизнь и мечтаете вновь когда-нибудь увидеть его. При имени Аслана Эдмунда охватил необъяснимый страх. Питер ощутил в себе необычайную смелость и готовность встретить любую опасность. Сьюзен почудилось, что в воздухе разлилось благоухание и раздалась чудесная музыка. А у Люси возникло такое чувство, какое бывает, когда просыпаешься утром и вспоминаешь, что сегодня первый день каникул.

Клайв Стейплс Льюис, «Лев, Колдунья и платяной шкаф»

«Перед тем, как Господь окончательно поймал меня, – говорит Льюис, – мне был предоставлен миг полной свободы. Я ехал на втором этаже автобуса. Внезапно, без слов, почти без образов, некий факт предстал передо мной: я понял, что я отвергаю нечто, не желаю впустить. Можно сказать, что я был одет в какие-то жесткие одежды, вроде корсета, или даже в панцирь, словно краб, и вдруг почувствовал, что здесь и сейчас, в это мгновение, мне предоставляется свобода выбора: отворить дверь или оставить ее запертой, расстегнуть доспехи или не снимать их. И вот я решил – открыть дверь, расстегнуть броню, ослабить поводья.

Он сказал только: «Я – Господь», «Аз семь Сущий» и просто: «Я есмь». Люди, от природы склонные к вере, не поймут того ужаса, с которым я воспринял это откровение. Как вы помните, я всегда мечтал, чтобы меня оставили в покое, «не лезли». Я бы с готовностью отказался от любого наслаждения, лишь бы избежать боли. Никто не давал мне ни малейших гарантий. От меня требовали безусловной сдачи, прыжка во тьму. На меня надвигалась реальность, не ведающая компромисса. Никто не предлагал мне ультиматума «Всё или ничего». От меня требовали «Всё».

И вот ночь за ночью я сижу у себя, в колледже Магдалины. Стоит мне хоть на миг отвлечься от работы, как я чувствую, что постепенно, неотвратимо приближается Тот, встречи с Кем я так хотел избежать. И все же то, чего я так страшился, наконец, свершилось. В Троицын семестр 1929 года я сдался и признал, что Господь есть Бог, опустился на колени и произнес молитву».

В ту ночь, верно, я был самым мрачным и угрюмым из всех неофитов Англии. Тогда я еще не понимал того, что теперь столь явно сияет передо мной, не видел, как смиренен Господь, Который приемлет новообращенного даже на таких условиях. Блудный сын хотя бы сам вернулся домой, но как воздать мне той Любви, которая отворяет двери даже тому, кого пришлось тащить силой, – я ведь брыкался и отбивался и оглядывался – куда бы мне удрать. Слова «принудь войти», столько раз извращали дурные люди, что нам противно их слышать; но если понять их верно, за ними откроются глубины милости Божьей. Суровость Его добрее, чем наша мягкость, и, принуждая нас, Он дарует нам свободу.

Клайв Стейплс Льюис

Последней каплей стал их знаменитый разговор с Толкиеном о мифологии, когда Джек вдруг понял, что «если бы сказка могла когда-нибудь стать правдой, то только так, как в Евангелии. Здесь и только здесь единственный раз в истории, миф становится истиной, Слово – плотью, Бог – человеком. Это не религия и не философия – это их вершина и свершение».

Дуглас Грешем: Джек увидел, что ранние мифы человечества, были попыткой людей понять Бога, подлинный же миф – христианство; когда Бог пришел и Сам все объяснил.

Через несколько дней после этого открытия с братом и приемной мамой он отправился в зоопарк (что весьма символично): «вначале пути, – пишет Джек, – я еще не думал, что Иисус Христос – сын Божий; когда мы добрались до места, я твердо это знал». Первая из семи Нарнийских сказок, посвященная теме нашего спасения от смерти и власти тьмы, была издана в 1950 году, и миссис Мур успела получить первый экземпляр. В книге есть предательство Иуды и обращение Петра, Безвинные Страдания и смерть Аслана, его сошествие во ад (в замок ведьмы) и Воскресение. И всё же Льюис не хотел, чтобы её считали аллегорией. Он боялся дидактики.

Я не говорю: «Давайте представим Иисуса, как Он есть в виде Льва Нарнии». Я говорю: «Предположим, была бы такая страна Нарния, и Сын Божий, как Он стал человеком в нашем мире, стал бы там Львом, и представим, что могло бы случиться. Насколько мне известно, для нас единственный путь в страну Аслана лежит через смерть, но может быть, некоторые, очень хорошие, люди видят ее отблески при жизни.

Клайв Стейплс Льюис

«Дорогая моя Сара! Радуюсь, что тебе так замечательно живется. Ты вот снова полюбила праздники, а я вчера снова сумел вырвать пальцами зуб, что не удавалось мне уже много лет. Полагаю, это начало пятого акта. На Рождество у нас целых три недели была гостья, очень милая, но все равно, конечно, себе не принадлежишь…»

Гостью звали Джой Грешем – американская писательница из иудейской семьи, она обратилась в христианство под влиянием сочинений Льюиса, в декабре 52-го приехала с ним знакомиться и через несколько лет стала его женой. Правда, сперва фиктивно – чтобы продлить в Королевстве пребывание и лечение. Но потом у нее обнаружили рак, и тогда, чтобы утешить умирающую, Джек пригласил в больницу священника, и тот их венчал прямо в палате, возле одра. И случилось невероятное: у Джой наступила ремиссия, и они провели вместе ещё целых три счастливейших года. Она умерла в шестидесятом, оставив Джеку на воспитание двух своих сыновей от первого брака. Старший остался в вере своих предков, а младший принял вслед за мамой Христа. Окончание «Хроник» посвящалось им и ещё тысячам детей по всему миру, которых творец Нарнии не забывал до самого конца.

Последний конверт маленькому читателю он отправил за день до смерти: «Дорогой Филипп, поздравляю! Ты написал замечательное письмо; я бы в твои годы так не сумел. И спасибо за добрые слова о моих книжках. Забавно, что все дети сразу видят, Кто такой Аслан, а взрослые – никогда!»

И видел я в деснице у Сидящего на престоле книгу, написанную внутри и отвне, запечатанную семью печатями. И видел я Ангела сильного, провозглашающего громким голосом: кто достоин раскрыть сию книгу и снять печати ее? И никто не мог, ни на небе, ни на земле, ни под землею, раскрыть сию книгу, ни посмотреть в нее. И я много плакал о том, что никого не нашлось достойного раскрыть и читать сию книгу, и даже посмотреть в нее. И один из старцев сказал мне: не плачь; вот, Лев от колена Иудина, корень Давидов, победил, и может раскрыть сию книгу и снять семь печатей ее.
Откровение святого Иоанна Богослова, Апокалипсис.

Взято с сайта:

http://www.neofit.ru/modules.php?name=bs&file=displayimage&album=258&pos=-1433

Пока ещё…

Пока еще не кончена стезя,
Пока не остановлено дыханье,
И черная дыра небытия
Не поглотила разума сознанье, -
Зажги во тьме созвездье добрых дел,
Пусть свет Любви для странников сияет.
А мертвым телом и душой – иной удел,
Они суда над миром ожидают..
Но ты еще в полете! Ты – живой!!!
Будь выше низких, рабских наслаждений
Достигни цели, долети домой,
Там будет смысл от сладостных свершений!

Лишь только так короткий жизни миг
Мы можем приумножить совершенно.-
Былинка жизни обретает смысл,
Когда находит веру во Вселенной.

Из мировой классики

 

С.Я. Надсон.

Я не Тому молюсь, Кого едва дерзает
Назвать душа моя, смущаясь и дивясь,
И перед Кем мой ум в смирении смолкает
В безумной гордости, постичь Его стремясь
Я не Тому молюсь, пред Чьими алтарями
Народ, простертый ниц, в смирении лежит
И льется фимиам душистыми волнами
И зыблются огни, и пение звучит;
Я не Тому молюсь, Кто окружен толпами,
Священным трепетом исполненных духов,
И чей незримый трон за яркими звездами
Царит над безднами разбросанных миров,
Нет, перед Ним я нем!- Глубокое сознанье
Моей ничтожности смыкает мне уста,-
Меня влечет к Тебе иное обаянье –
Не власти царственной, – но пытки и креста
Мой бог – Бог страждущих,
Бог обагренный кровью,
Бог – человек и брат с небесною душой,-
И пред страданием и чистою любовью
Склоняюсь я с моей горячею мольбой!..

* * *

О, если там, за крышкой гроба
Есть мир прекрасный и святой,
Где спит завистливая злоба,
Где вечно царствует покой,
Где ум не возмутят сомненья,
Где не изноет грудь в борьбе,-
Творец, услышь мои моленья
И призови меня к Себе!

Мне душен этот мир разврата,
С его блестящей мишурой!
Здесь брат рыдающего брата
Готов убить своей рукой,
Здесь спят высокие порывы
Свободы, правды и любви,
Здесь ненасытный Бог наживы
Свои воздвигнул алтари.
Душа полна других стремлений,
Она любви и мира ждет, -
Борьба и тайный яд сомнений
Её терзает и гнетет.
Она напрасно ищет света
С немой и жгучею тоской.
Глухая полночь без рассвета
Царит всесильно над землей.

В крови и мраке утопая,
Ничтожный сон толпы людской
На дверь утраченного рая
Глядит с насмешкой и хулой
И тех, кого зовут стремленья
К святой, духовной красоте,
Клеймят печатью отверженья
И распинают на кресте.
* * *

На рассвете

*     *     *

На рассвете трепетно и дивно
Солнце поднималось в высоту.
И лучи огромного светила
Нежно пробуждали красоту.

Вняли свету реки, лес и горы,
Оживлялся красочно их вид.
В небе птичий хор всем звукам вторя,
Пел, слагая утренний мотив.

Мир природы сказочно прекрасен -
От стихий до малых кротких птах.
Разве не Художник все украсил?
Разве не широк Его размах?

Свят Он в гениальности шедевра,
Мудр в соотношении мерил,
Чуток к зарожденью чувства веры,-
Он не только мне Себя открыл.

Солнца свет так преданно нам верен,
Явлен в нем незыблемый закон,
Столь же справедлив и милосерден
Бог в святом правлении Своем,-

Светит в мире злобы и насилья,
Каждый день в Нем свет и благодать,
Он для нас – Отец и Царь всесильный,
Поспешим хвалу Ему воздать!
17.02.2008.

Я сказала моему Спасителю

*  *  *  *  *

«Блажен человек, у которого сила в Тебе
и у которого в сердце стези направлены к Тебе.
Проходя долиною плача они открывают в ней источники,
и дождь покрывает её благословением…» Псалтирь 83:6,7.
______________________________________________________

Я сказала моему Спасителю,-
Не могу идти, я так измучена.
Он сказал мне:  - Путь в обители
Пролегает чрез пустыню жгучую.

Я сказала:  вижу испарение,
Пить хочу и мне б успокоения…
Лишь мираж, – сказал Он, – это ль истина?
Ты должна в огне и буре выстоять.

Я спросила: в чем же мне спасение?
Он ответил: в Слове Откровения.
Обещал Я быть с тобой в страданиях,
Ты увидишь правду в испытаниях.

Снова трудный день склонился к вечеру,
Мой сосуд наполнен влагой вечною.
«Я – Вода и Хлеб твой в путешествии,
Сохраняй надежду до Пришествия!»

Василий Шукшин

Я пришел призвать не праведников, а грешников к покаянию.

Евангелие от Луки

ПОКАЯНИЕ

Однажды, когда они снимали фильм «Странные люди», Василий Шукшин с оператором Валерием Гинзбургом гуляли по Владимиру, зашли в магазин грампластинок и купили большой комплект с записями Шаляпина. Раздобыли проигрыватель, Василий Макарович пошел в номер и вскоре звонит: «Очень торопливым, взволнованным голосом, – пишет Гинзбург, – попросил спуститься к нему. Я никогда не видел такого Шукшина. Чем-то взбудораженный, он резко расхаживал по комнате, покрасневшие глаза и постоянно вздрагивающие скулы выдавали его волнение. Совершенно изменившимся голосом сказал: «Послушай!»

Зазвучала песня «Жили двенадцать разбойников, жил атаман Кудеяр, много разбойники пролили крови честных христиан… Днем с полюбовницей тешился, ночью набеги творил, вдруг у разбойника лютого совесть Господь пробудил…»

Шукшин сидел совершенно потрясенный, весь во власти песни. Когда пластинка кончилась, он снова нервно заходил по комнате, буквально выкрикивал: «Вот, это настоящее искусство! А мы занимаемся черте чем! Хоть бы раз приблизиться к подобному!»

Ночью снова раздался звонок – Шукшин попросил разрешения прийти и поговорить. Сначала он долго и сбивчиво убеждал меня, что мы делаем не то и не так. Потом, достав из кармана очередную ученическую тетрадь, начал читать заново написанную вторую часть заключительной новеллы. Я сидел потрясенный. Вот они, «Думы!» Дают себя знать.

Валерий Гинзбург

Под влиянием некрасовской песни в фильме появился колокольный звон, крест, храм – небольшой рассказ «Думы», где, правда, и на бумаге уже ходили рядом любовь и смерть, и были размышления о смысле жизни, превратился в Большую духовную притчу о преображении души.

Фрагмент из кинофильма «Странные люди»: А не верю я вам, вот что. Выдумываете вы все! Любовь разную. – О, куда тебя. – Туда, туда. Притворяетесь! Мода такая пошла – надо про любовь трезвонить, ну, давай про любовь… А дело все в том, что срок подошел, вот и вся любовь… И всегда так было.

Председателю колхоза взялся мешать спать влюбленный гармонист. Вот и пошел Матвей Иванович думать: сперва вспомнил смерть маленького брата, потом представил свою. И худо ему стало. «Не воровал, не мошенничал, а душа растревожилась как у конокрада…»

Фрагмент из кинофильма «Странные люди»: Не вижу я, дорогие товарищи, чтоб вы меня так уж сильно любили. 30 лет я был у вас председателем, и вот, дождался. Это ни в какие ворота не лезет. Ведь, это что же – щас вы отнесете, зароете, и всё? Спрашивается: для чего же я жил-то?!

Услышав Шаляпина, Матвей становится другим, светлым. И финал – светлым; но пока открытым: «Качает, качает, качает, – поет он на прощанье, – и всё качает, и качает…»

В семидесятом году Василий Макарович пишет рассказ, который он считал одним из лучших, под названием «Верую!» Он собирал материал для «Разина», беседовал со священниками, даже с одним митрополитом, и, видимо, из их встреч родилась эта печальная повесть.

«По воскресеньям наваливалась особенная тоска. Какая-то нутряная, едкая… Максим физически чувствовал ее, гадину: как если бы неопрятная, не совсем здоровая баба, бессовестная, с тяжелым запахом изо рта, обшаривала его всего руками – ласкала и тянулась поцеловать. Жена, Люда, неласковая, рабочая женщина, не знала, что такое тоска, и издевалась: С чего тоска-то? – Вот у тебя все есть – руки, ноги… и другие органы. Заболела нога – ты чувствуешь, захотела есть – налаживаешь обед… Так? – Ну. – Но у человека есть также душа! Вот она, здесь, болит! Я же не выдумываю! Я элементарно чувствую – болит. Не понимает, для чего я ее таскаю, душа-то, и болит, а я злюсь поэтому. Нервничаю».

В одно такое мучительное воскресенье Максиму совсем стало тошно, и он вспомнил, что к Илье Лапшину приехал в гости родственник, а родственник тот – поп. Самый натуральный поп – с волосьями. Приехал лечить легкие барсучьим салом. У попа было много денег, они с Ильей часто пили спирт. Поп пил только спирт. Максим пошел к Лапшиным…

- Душа болит? – Болит – Так. Начнем подъезжать издалека: «Как только появился род человеческий, так появилось зло. Как появилось зло, так появилось желание бороться с ним, со злом то есть. Появилось добро. Значит, добро появилось только тогда, когда появилось зло. Другими словами, есть зло – есть добро, нет зла – нет добра; понимаешь меня?»

Максим не силён в богословии, но мгновенно понимает, что поп, бедный, сам ничего не знает и в Бога не верует – таких, увы, было много в те времена. И происходит трагедия: вместо хлеба, проснувшаяся душа Максима получает камень, философский диалог кончается пьянкой.

Оба, поп и Максим, плясали с такой с какой-то злостью, с таким остервенением, что не казалось и странным, что они пляшут. Тут или плясать, или уж рвать на груди рубаху и плакать и скрипеть зубами. – Ве-ру-ю-у! – заблажили вместе. Дальше поп один привычной скороговоркой зачастил: В авиацию, в механизацию сельского хозяйства, в научную революцию! В космос и невесомость! Верую, что скоро все соберутся в большие вонючие города! Верую, что задохнутся там и побегут опять в чисто поле!.. Верую! В барсучье сало, в бычачий рог, в стоячую оглоблю-у! В плоть и мякость телесную-у!.. Громадина поп мощно кидал по горнице могучее тело свое, бросался с маху вприсядку и орал и нахлопывал себя по бокам и по груди: – Эх, верую, верую!

Василий Шукшин, «Верую!»

Шукшин говорил, что «в строгом смысле слова, это все же выдуманная вещь». Но всё же от горькой этой правды, а не правду Василий Макарович никогда не писал – он ее ненавидел, его «качает; качает…»

Фрагмент из кинофильма «Калина красная»: «Я бы хотел не врать. Но я всю жизнь вру. Я должен быть злым и жестоким. Но мне жалко бывает людей. Так жить нельзя. Так тоже не могу. Не знаю, что мне с этой жизнью делать… Может, мне добить её вдребезги? Веселей бы как-нибудь только… Вот, щас я скажу тебе правду. Не знаю, вернусь я или нет. Сделаем так – я останусь один и спрошу свою душу: Как мне быть?

Устраивает дикий кутеж, швыряется деньгами направо и налево, бегает за каждой юбкой. Что это? Прожигание жизни? Разврат? Погоня за утехами измаявшегося в заключении мужика? Да нет. Меньше всего это. Не женщин ищет Егор, не сладкой жизни и не забвения вовсе. А праздник для души. Ищет, не находит и мается. Душа его не на месте. Он тоскует и мечется.

Василий Шукшин

Далеко ли эти переживания от того, что испытывал блудный сын в стране далече пока не пришел в себя? Шукшин рассказывал Белову, как он бросил пить – «побожился». Дал обет Богу. «Давай, как встретимся, – пишет он, – поклянемся на иконе из твоего дома: я брошу курить, а ты пить». Значит, хоть и «наскипидарена была душа» у Егора, но он уже готов к воле.

Ты жива еще, моя старушка?
Жив и я. Привет тебе, привет!
Пусть струится над твоей избушкой
Тот вечерний несказанный свет.
Пишут мне, что ты, тая тревогу,
Загрустила шибко обо мне,
Что ты часто ходишь на дорогу
В старомодном ветхом шушуне.
И тебе в вечернем синем мраке
Часто видится одно и то ж:
Будто кто-то мне в кабацкой драке
Саданул под сердце финский нож.
Ничего, родная! Успокойся.
Это только тягостная бредь.
Не такой уж горький я пропойца,
Чтоб, тебя не видя, умереть.
Фильм: Я по-прежнему такой же нежный
И мечтаю только лишь о том,
Чтоб скорее от тоски мятежной
Воротиться в низенький наш дом.
Я вернусь, когда раскинет ветви
По-весеннему наш белый сад.
Только ты меня уж на рассвете
Не буди, как восемь лет назад…

В 72-ом, приехав в Бийск, к маме, Шукшин договорился с местной «малолеткой» и отправился на встречу с несовершеннолетними преступниками. Вернулся из колонии огорченный и взволнованный: «Если бы ты знала, мама, как жаль этих ребят! Ведь среди них хороших куда больше, чем плохих. Рассказываешь им что-нибудь смешное – хохочут. Весело, от души. О грустном заговорил – смотрю, у парнишки слезы на глазах. Думаешь: «Отчего мальчишка стал таким?»

В это время Василий Макарович ставил «Печки-лавочки» – тоже своего рода исповедь; впервые в своем фильме он сыграл сам, снял жену, дочерей, односельчан, маму. И сразу по окончании работы слёг в больницу. «Я догадывалась, – рассказывала Лидия Федосеева, – что он пишет там какую-то новую большую вещь, но что это будет, ещё не знала. Только замечала, что он день ото дня становится все печальнее и печальнее. А однажды вышел, в глазах прямо слёзы стоят. И осунулся весь, побледнел. Думала, что это болезнь обострилась, а оказывается, это он только закончил повесть, и когда писал конец, сам вот так страшно разволновался. Отдал мне рукопись. Сказал: «Это для кино. Если разрешат снимать, то тут и для тебя кое-что найдётся…» Пришла домой. Прочитала. Заревела… Это была «Калина красная».

Фрагмент из кинофильма «Калина красная»: «Знаешь, я из моего детства только мать помню и корову. Райкой звали корову. Мы ее раз весной выпустили из ограды, чтобы она сама покормилась… Мы выпустили, а ей кто-то брюхо вилами проколол. К чужому стожку пристроилась где-нибудь. Кишки домой приволокла».

Положим, сорок седьмые годы, послевоенные, голодные годы. Большие семьи. Я не знаю, как у вас это было. У нас в Сибири, это было страшно. Люди расходились из деревень, попадали на большие дороги. Мне шёл семнадцатый год, когда я ранним утром, по весне уходил из дома. Мать проводила меня за село, села на землю и заплакала. Я понимал, ей больно и тоже страшно, но еще больней, видно, смотреть на голодных детей. Еще там оставалась сестра, она маленькая. А я мог уйти. И ушел.

В одном интервью о «Калине красной» он сказал: «Человек ушел от корней, ушел от истоков, ушел от матери… и, таким образом, уйдя – предал. Предал! Вольно или невольно, но случилось предательство, за которое он должен был поплатиться…» У Шукшина есть потрясающая вещь: «Сны матери», где Мария Сергеевна рассказывает ему, как видела во сне Небесный Иерусалим, а он думает, что она телевизор насмотрелась. Он чувствовал, что тоже предал – ее веру.

Роль матери Егора, Куделихи, должна была исполнить Вера Марецкая, но она заболела, и тогда Шукшин нашел под Белозерском настоящую старушку, Ефимию Ефимовну Быстрову, ждущую своего несчастного сына, и она согласилась раскрыть перед камерой своё горе.

Фрагмент из кинофильма «Калина красная»: «Бабушка, я ещё хотела спросить про сынов-то. – А у меня один сын. Трое погибли. – Ты его давно видела? – Давно. Восемнадцатый год уж одна. – И не знаешь, где он? – Не знаю…

По сценарию, сильный, обожженный жизнью Егор, уезжая от матери, не мог пролить не слезинки. И не вылезал из машины. А в фильме всё иначе. Встреча с подлинной «Куделихой», язва ли, которая медленно, но верно убивала Шукшина на съёмках, но только изменилось в нём что-то. У тех, кто видел, как рождалась сцена покаяния, мурашки шли по коже от искренности, от глубины и подлинности страданий этого огромного Человека.

Фрагмент из кинофильма «Калина красная»: «Не могу больше, Люба! Тварь я. Не могу так жить больше! Господи! Прости меня, Господи, если можешь! Не могу больше муку эту держать, да как же у меня сердце-то выдержало?! Что же там – камень что ли?»

«Калину красную» посмотрело немыслимое количество людей. Большинство рыдало. А кто-то рычал: «Безобразие, рецидивиста воспели!» Не зная, к чему придраться, критика обрушилась на «берёзки». И, задетый за живое, Василий Макарович даже встал на их защиту в открытой журнальной полемике: «Если герой гладит березки и ласково говорит с ними, то он всегда делает это через думу. Такая уж привычка, но привычка человека изначально доброго, чья душа не хочет войны с окружающим миром, а когда не так, то душа скорбит. Я и думал, что зритель поймёт, что берёзки – это так, к слову, увидит же он, как важно решить Егору, куда теперь ступить, где приклонить голову, ведь это непросто, это мучительно».

Но ещё мощнее выступила по этому поводу главная газета страны: «Шукшин, – писал Георгий Капралов в «Правде», – художник тонкий, чуткий на правдивое слово. Трижды, как припев в песне, заставил он Егора обратиться к берёзам, потому что они – и реальные, и символические вехи на мучительном пути возвращения блудного сына».

Эту статью он читал в больнице, в апреле 74-го, когда картина ещё была на «широком экране». Давний, близкий друг, Ренита Григорьева, пришла навестить Шукшина и оставила ему Евангелие. Он сначала держал его под подушкой, потом не выдержал, стал читать, и вскоре написал письмо, которое Григорьева получила уже после смерти Василия Макаровича: «Куда же России без Христа? Верую! Верую, как мать в детстве учила: в Отца и Сына и Святаго Духа».

Материалы взяты с сайта:

http://www.neofit.ru/modules.php?name=bs&file=displayimage&album=265&pos=-1474

Фото из личного архива Любови Волчанской (Дом-музей В.Шукшина)